В качестве отклика на http://community.livejournal.com/narratoria/60753.html мы (Дарья Кутузова и Наталия Савельева) заглянули в интервью, взятое Дэвидом Денборо у Сальвадора Минухина, и вот что мы там прочли:


Дэвид Денборо: Мне представляется, что именно с этого момента вы и другие начали путешествие, которое привело к созданию семейной терапии...

Сальвадор Минухин: Неизбежное путешествие от индивидуальной к семейной терапии началось в ответ на вопрос: «Каким образом мы можем уделить внимание широкому контексту жизни людей в процессе терапии?»

Интервью опубликовано в книге "Family Therapy: exploring the field's past, present and possible futures" edited by David Denborough, DCP, Adelaide, South Australia, 2001.




Индивидуальная психодинамическая психиатрия того времени утверждала, что более широкий контекст жизни человека всегда интернализуется, а, следовательно, можно отбросить текущий жизненный контекст как помеху. Но стало очевидно, что текущий контекст жизни воздействовал на человека во время терапии, причем достаточно существенно. Как примирить между собой две этих основы – в этом и заключалось неизбежное путешествие, которое привело к созданию семейной терапии.

С моей точки зрения, семейная терапия с самого начала развивалась в дихотомической манере. Двумя главными интеллектуальными лидерами ранней семейной терапии были Натан Аккерман и Грегори Бейтсон. Аккерман был практикующим специалистом, детским психиатром и аналитиком. Бейтсон был антропологом и мыслителем.

Аккерман был очень известным и влиятельным клиницистом, он написал первые книги о семейной терапии. Во многом он продолжал оставаться аналитиком, но анализ стал фокусироваться на конструировании того, как семейные системы управляют человеком через взаимопереплетение индивидуальных психик. [Идея Аккермана о «взаимосвязанных патологиях», когда проблема приписывается психике индивидуального пациента, но причиной проблемы называются неосознаваемые трудности во взаимоотношениях пациента с членами его семейной системы – прим. Н.Савельевой]

Бейтсон, с другой стороны, не был практикующим психотерапевтом, он работал в сфере понятий. Он привнёс в семейную терапию крайне важные идеи об экологии, системах, кибернетике и обеспокоенность тем, чего психологи не должны касаться. Он привнёс идею, что если вы входите в некую культуру, вы должны осознавать то, как вы на неё влияете.

В те ранние годы, следуя разным направлениям, заданным Аккерманом и Бэйтсоном, возникли две разные традиции в семейной терапии. Эти традиции до сих пор продолжают влиять на практику. В одной группе, или традиции, находятся те, кого я буду называть «терапевты, осуществляющие интервенции». Я могу причислить себя к этой группе. Все эти специалисты изучали психоанализ, были психодинамически-ориентированными. Все мы проходили собственный психоанализ и верили в значимость бессознательного, но пришли к тому, чтобы бросить вызов статической позиции терапевта в психоанализе. В 1950-х годах многие «культурные терапевты», неофрейдисты, включая Эриха Фромма, Эрика Эриксона, Абрахама Кардинера, Карен Хорни и Гарри Стака Салливана, задались вопросом, почему психоанализ фокусируется исключительно на интрапсихических процессах. Гарри Стак Салливан, создатель межличностной школы психоанализа, заявлял, что психоанализ – это процесс между двумя людьми, психоаналитиком и пациентом. Вместо того чтобы рассматривать реакции контр-переноса как нечто негативное, неофрейдисты видели их как источник подлинного понимания. Основываясь на осознании того, что терапевт является частью системы, Аккерман и некоторые другие хотели вступить внутрь этой системы и вмешаться. Мы стали верить, что задача терапевта – вызывать изменения. В той же группе вместе с Аккерманом были Витакер, Бошормени-Надь, Боуэн, Сатир, Хейли и я сам. Все мы чувствовали себя комфортно с этой идеей и верили, что наша роль – входить в сферу семейных отношений и вызывать в ней изменения.

От Бейтсона произошла противоположная идея. Как антрополог он был очень заинтересован в том, что вызывает изменения в культурах, и с большой опаской относился к производству вмешательств в культуру. Как антрополог он относился с подозрением к потенциально опасному влиянию точки зрения терапевта на культуру семьи.
Следуя традиции, начатой Бейтсоном, возник Институт Психических Исследований (MRI), сотрудники которого занимались вопросом: «Как семейные терапевты могут минимизировать влияние на семьи, с которыми они встречаются? Каким образом можно контролировать и сводить к минимуму потенциальный вред, который приносят семейные терапевты?» Это вопрос не простой, и он всё ещё волнует тех, кто находится под влиянием бейтсонианской традиции – терапевтов, работающих в краткосрочном подходе, ориентированном на решение, миланскую школу, и тех, кто находится под влиянием идей социального конструкционизма.

Со временем те, кто был обеспокоен снижением потенциального вреда от терапии, развили различные методы работы. Миланская группа заменила терапевта командой и вместо интерпретаций стала использовать вопросы как основу терапии. В краткосрочной терапии терапевт спрашивает пациента, с чем он хотел бы работать, а затем они стараются достичь этого результата за десять встреч. Были разработаны также многие другие методы, включая использование рефлексивных команд и экстернализующих бесед.

Хотя я могу видеть, что некоторые из этих методов являются уважительными и демократичными, и обеспечены очень хорошими техниками работы, терапевты этих школ подходят к работе исходя из совершенно иной теории изменений, нежели я. Для тех из нас, кто верит, что наша ответственность как психотерапевтов состоит в том, чтобы войти в сферу семейных отношений и вызвать изменения, идея занять позицию «не-знания», к примеру, выглядит абсурдной. Все практикующие специалисты знают, что терапевты оказывают влияние, что терапевты не являются объективными или нейтральными, и что они находятся в иерархической позиции по отношению к семье. Но у разных терапевтов имеются разные теории изменений, и для меня это важно. Эти различия существовали с самого зарождения сферы семейной терапии. Обобщая, были те, кто верит в то, что задача и ответственность терапевтов - производить интервенции, и те, кто пытался найти способы способствовать изменениям, но очень осторожно, не «перепахивая» поле, в которое они вторгаются. С моей точки зрения всё это можно проследить обратно к Аккерману и Бейтсону…


… Сейчас у меня есть противоположное беспокойство: я не боюсь, что мы потеряем индивида, я боюсь, что мы потеряем семью в семейной терапии. У этого тоже есть своя история. Сотрудники MRI, следуя идее Бейтсона об ограничении вмешательства терапевта, обнаружили, что иногда они могут влиять на поведение ребёнка, работая только с родителями, или работая с одним членом семьи. Вот с этого момента, как мне кажется, и началась потеря семьи. Некоторые современные подходы, сформировавшиеся под влиянием Бейтсона, а позже под влиянием социального конструкционизма, теряют особенность, которую с таким усердием создавала семейная терапия - особенность заключается в том, чтобы рассматривать жизнь отдельных людей внутри контекста их семейных взаимоотношений и развивать способы работы со всеми этими взаимоотношениями.

Для того чтобы объяснить как следует, почему мне кажется опасной потеря семьи в семейной терапии, я должен дать определение семейной терапии. Я бы сказал, что семейная терапия - это вмешательство, направленное на то, чтобы помочь людям лучше помогать друг другу в их значимых социальных системах. Это всего лишь терапевтическое вмешательство, с помощью которого вы хотите помочь мужьям помогать жёнам, жёнам - помогать мужьям, родителям - помогать детям, детям - помогать родителям. Это очень щедрое гуманистическое вмешательство, в котором вы пытаетесь сказать людям, что «есть путь, и вы можете быть компетентными и помогать вашим ближним жить по-другому». Таким образом, семейная терапия - это создание языка для использования способности членов семьи к исцелению. Для меня именно это и есть семейная терапия, и мне кажется, что это фантастическое явление!..

….Меня ещё беспокоит постмодернистское избавление от универсалий. При возникновении семейной терапии одной из проблем, с которой мы сталкивались, было то, что, говоря о системах, мы теряли индивида. Теперь похожей сложностью для нарративной терапии является то, что обращая внимание на различия, можно упустить из виду общее. Меня беспокоит увлечение нарративных и других терапевтов постмодернизмом. Мне кажется, что у постмодернистов в голове удивительная теоретическая каша. Насколько я пониманию, постмодернисты выступают против универсалий…. Однако существуют определённые аспекты политики постмодернизма, которые меня привлекают. В юности я был марксистом, и нам было очень интересно исследовать, каким образом доминирующая культура контролирует содержание СМИ и тд. Многие концепции Фуко в приложении к этому кажутся мне невероятно интересными.

…. Я разработал для себя метафорический язык. Иногда я думаю, что это оттого, что я не мог подобрать точные слова [на неродном английском], но это также стало особым терапевтическим стилем, который я разработал. Когда я провожу терапию, я всегда использую метафоры; и метафоры, которые я привлекаю, работают одновременно во множестве направлений.

Все терапевты используют язык по-разному. То, каким образом Майкл Уайт использует язык, к примеру, его скаффолдинг вопросов [выстраивание системы опор для клиента в виде вопросов, чтобы можно было перейти от обсуждения тем в зоне актуального развития человека к темам в зоне его ближайшего развития - прим. Наталии Савельевой], кажется мне очень точным. Меня это восхищает, потому что я был воспитан в талмудической традиции учения, которое ценит подобную точность очень высоко…